Владимир Набоков - побег в США.png

Писатель, поэт, переводчик, литературовед и энтомолог

 

Автор переводов на английский язык 

 

«Евгения Онегина»,

«Героя нашего времени» и «Слова о полку Игореве»

 

Автор романа «Лолита» (1953) и сценария к одноимённому фильму Стэнли Кубрика (1962)

 

Родился 23 апреля 1899, Санкт-Петербург, Российская империя. Умер 2 июля 1977, Монтрё, Швейцария

ЛИЧНЫЙ ОПЫТ

Писатель Владимир Набоков в Швейцарии держит в руке бабочку

«Моя голова говорит по-английски, сердце – по-русски, а ухо предпочитает французский»

 

Эмиграция Владимира Набокова. Как он оказался в США, чему учился в Великобритании, как жил в Германии, от чего скрывался во Франции и почему свой знаменитый роман «Лолита» он писал на английском языке?

 

«Мальчиком я, как, наверное, все сочиняющие дети, был прожорливым читателем, и между восемью и четырнадцатью годами с огромным удовольствием поглощал романтическую литературу — романтическую в широком смысле слова — сочинения таких людей как Конан Дойль, Киплинг, Джозеф Конрад, Честертон, Оскар Уайльд, а также и других авторов, которые, преимущественно, являются писателями для людей очень молодого возраста».

 

Жизнь "до прихода красных"

 

Владимир Набоков рос и воспитывался в зажиточной петербургской семье потомственного дворянина, получал домашнее образование и с детства, благодаря специально подобранным отцом гувернанткам, говорил на трёх языках: русском, французском и английском.

 

Закончил Тенишевское училище в Петербурге. В семнадцать лет на собственные деньги издал под своей фамилией первый поэтический сборник “Стихи”. В архивах училища сохранился классный журнал за 1914 год, в нём учитель упоминает Набокова: «Ярый футболист, отличный работник, товарищ, всегда скромный, серьёзный и выдержанный (хотя он не прочь пошутить), своей порядочностью производит самое благоприятное впечатление».

 

Основными увлечениями Набокова были тогда литература, энтомология, шахматы и футбол, что как выяснилось позже, очень пригодилось ему в эмиграции.

 

Прощай, Россия

 

После захвата власти в октябре 1917 года красными революционерами в Санкт-Петербурге, семье Владимира Набокова – потомкам стародворянского рода – некоторое время удавалось скрываться в Крыму (большевики не сразу добрались до Крыма) и именно это место стало последним “островком родины” для двадцатилетнего Набокова.

 

Вместе с родителями он бежал из России 15 апреля 1919 года. Прощальная запись в его дневнике: «На небольшом греческом судне “Надежда”, с грузом сушёных фруктов мы вышли из севастопольской бухты. Порт уже был захвачен большевиками, шла беспорядочная стрельба, её звук, последний звук России».

 

Спустя несколько месяцев эмигрантских скитаний – Константинополь, Марсель, Париж, Лондон, Набоковы оказываются в Берлине. Некоторые из семейных драгоценностей удалось вывезти с собой (в жестяных баночках для мыла), и на эти деньги семья живёт в Германии.

 

Владимир остаётся в Англии и получает образование в Кембриджском университете в Тринити колледже. Там изучает романские языки (французскую литературу), зоологию (у Набокова с детства большая любовь к бабочкам) и впервые пробует себя в качестве переводчика – переводит на русский язык “Алису в Стране чудес” Льюиса Кэрролла.

 

Студенчество в Кембридже

 

«Въезжал я в провинциальный английский городок, в котором, как великая душа в малом теле, живёт гордой жизнью древний университет. Готическая красота его многочисленных зданий (именуемых колледжами) стройно тянется ввысь; горят червонные циферблаты на стремительных башнях; в проёмах вековых ворот, украшенных лепными гербами, солнечно зеленеют прямоугольники газона; а против этих самых ворот пестреют выставки современных магазинов, кощунственные, как цветным карандашом набросанные рожицы на полях вдохновенной книги.

 

Взад и вперед по узким улицам шмыгают, перезваниваясь, обрызганные грязью велосипеды, кудахтают мотоциклы и, куда ни взглянешь, везде кишат цари города Кембриджа - студенты: мелькают галстуки наподобие полосатых шлагбаумов, мелькают необычайно мятые, излучистые штаны, всех оттенков серого, начиная с белесого, облачного и кончая темно-сизым, диким, - штаны, подходящие на диво под цвет окружающих стен. По утрам молодцы эти, схватив в охапку тетрадь и форменный плащ, спешат на лекции, гуськом пробираются в залы, сонно слушают, как с кафедры мямлит мудрая мумия, и, очнувшись, выражают одобренье своё переливчатым топаньем, когда в тусклом потоке научной речи рыбкой плеснётся красное словцо. После завтрака, напялив лиловые, зелёные, синие куртки, улетают они, что вороны в павлиньих перьях, на бархатные лужайки, где до вечера будут щелкать мячи, или на реку, протекающую с венецианской томностью мимо серых, бурых стен и чугунных решёток, - и тогда Кембридж на время пустеет: дюжий городовой зевает, прислонясь к фонарю, две старушонки в смешных черных шляпах гагакают на перекрёстке, мохнатый пёс дремлет в ромбе солнечного света... К пяти часам всё оживает снова, народ валом валит в кондитерские, где на каждом столике, как куча мухоморов, лоснятся ядовито-яркие пирожные.

 

Сижу я, бывало, в уголке, смотрю по сторонам на все эти гладкие лица, очень милые, что и говорить, - но всегда как-то напоминающие объявления о мыле для бритья, и вдруг становится так скучно, так нудно, что хоть гикни и окна перебей».

 

В Кембридже Набоков проучился три года. Требования были жёсткие, зато распорядок более чем либеральный: сам студент решал, посещать ему или пропускать лекции, менял курсы, самостоятельно готовился к экзаменам, которые сдавались долго, в несколько этапов. Чрезмерно старательных тут не любили, но угроза подвергнуться осуждению из-за неподобающего усердия перед ним не возникла: с чуть наигранным молодечеством Набоков писал, что за все свои кембриджские годы так и не выяснил, где расположена главная университетская библиотека.

 

Отчитываться надлежало только перед тьютором, как назывался приставленный к каждому студенту опекун, решавший всё: от выбора специализации до бытовых проблем.

 

Отличия британцев от русских

 

«Между ними и нами, русскими, - некая стена стеклянная; у них свой мир, круглый и твёрдый, похожий на тщательно расцвеченный глобус. В их душе нет того вдохновенного вихря, биения, сияния, плясового неистовства, той злобы и нежности, которые заводят нас. Бог знает, в какие небеса и бездны; у нас бывают минуты, когда облака на плечо, море по колено, - гуляй, душа!

 

Для англичанина это непонятно, ново, пожалуй заманчиво. Если, напившись, он и буянит, то буянство его шаблонно и благодушно, и, глядя на него, только улыбаются блюстители порядка, зная, что известной черты он не переступит. А с другой стороны, никогда самый разъимчивый хмель не заставит его расчувствоваться, оголить грудь, хлопнуть шапку оземь. Во всякое время - откровенности коробят его.

 

Говоришь, бывало, с товарищем о том, о сём, о скачках и стачках, да и сболтнёшь по простоте душевной, что вот, кажется, всю кровь отдал бы, чтобы снова увидеть какое-нибудь болотце под Петербургом, - но высказывать мысли такие непристойно; он на тебя так взглянет, словно ты в церкви рассвистался».

 

Университетские устои

 

«Оказалось, что в Кембридже есть целый ряд самых простых вещей, которых, по традиции, студент делать не должен. Нельзя, например, кататься по реке в гребной лодке, - нанимай пирогу или плот; не принято надевать на улице шапку - город-де наш, нечего тут стесняться; не полагается здороваться за руку, - и, не дай бог, при встрече поклониться профессору: он растерянно улыбнется, пробормочет что-то, споткнется. Немало законов таких, и свежий человек нет-нет да и попадёт впросак.

 

Если же буйный иноземец будет поступать всё-таки по-своему, то сначала на него подивятся - экий чудак, варвар, - а потом станут избегать, не узнавать на улице. Иногда, правда, подвернётся добрая душа, падкая на зверей заморских, но подойдёт она к тебе только в уединенном месте, боязливо озираясь, и навсегда исчезнет, удовлетворив своё любопытство.

 

Вот отчего, подчас, тоской набухает сердце, чувствуя, что истинного друга оно здесь не сыщет. И тогда всё кажется скучным, - и очки юркой старушки, у которой снимаешь комнату, и сама комната с её грязно-красным диваном, угрюмым камином, нелепыми вазочками на нелепых полочках, и звуки, доносящиеся с улицы, - крик мальчишек-газетчиков: пайпа! Пайпа!»

 

Прекрасное в чуждом

 

«Ко всему привыкаешь, подлаживаешься, учишься в чуждом тебе подмечать прекрасное. Блуждая в дымчатый весенний вечер по угомонившемуся городку, чуешь, что, кроме пестряди и суеты жизни нашей, есть в самом Кембридже ещё иная жизнь, жизнь пленительной старины. Знаешь, что её большие, серые глаза задумчиво и безучастно глядят на выдумки нового поколения, как глядели сто лет тому назад на хромого, женственного студента Байрона и на его ручного медведя, запомнившего навсегда родимый бор да хитрого мужичка в баснословной Московии.

 

Промахнуло восемь столетий: саранчой налетели татары; грохотал Иоанн; как вещий сон, по Руси веяла смута; за ней новые цари вставали золотыми туманами; работал Петр, рубил сплеча и выбрался из лесу на белый свет; - а здесь эти стены, эти башни всё стояли, неизменные, и всё так же, из году в год, гладкие юноши собирались при перезвоне часов в общих столовых, где, как ныне, лучи, струясь сквозь расписные стекла высоких окон, обрызгивали плиты бледными аметистами, - и всё так же перешучивались они, юноши эти, - только, пожалуй, речи были бойчее, пиво пьянее...

 

Я об этом думаю, блуждая в дымчатый весенний вечер по затихшим улицам. Выхожу на реку. Долго стою на выгнутом жемчужно-сером мостике, и поодаль мостик такой же образует полный круг со своим отчётливым, очаровательным отражением. Плакучие ивы, старые вязы, празднично пышные каштаны холмятся там и сям, словно вышитые зелёными шелками по канве поблекшего, нежного неба. Тускло пахнет сиренью, тиневеющей водой... И вот по всему городу начинают бить часы... Круглые, серебряные звуки, отдаленные, близкие, проплывают, перекрещиваясь в вышине и на несколько мгновений повиснув волшебной сеткой над чёрными, вырезными башнями, расходятся, длительно тают, близкие, отдаленные, в узких, туманных переулках, в прекрасном вечернем небе, в сердце моём...

 

И, глядя на тихую воду, где цветут тонкие отражения - будто рисунок по фарфору, - я задумываюсь всё глубже, - о многом, о причудах судьбы, о моей родине и о том, что лучшие воспоминания стареют с каждым днём, а заменить их пока ещё нечем».

 

Германия

 

В 1922 году, окончив Кембриджский университет в Англии, Набоков вернулся к родителям в Берлин. В Германии в то время живут уже более миллиона русских эмигрантов. Русская речь слышна повсюду. Работают русские издательства, устраиваются дебаты, встречи, благотворительные балы.

 

Постоянной оплачиваемой работы у Набокова не было. Он печатается в журналах и газетах под фамилией Сирин и жадно ходит на литературные вечера.

 

Гибель отца в Берлине

 

28 марта 1922 года убивают его отца – Владимира Набокова. Это произошло в здании Берлинской филармонии. Там Набоков старший слушает лекцию Петра Милюкова – эмигранта, главы партии кадетов. К тому времени Милюкова в радикальных эмигрантских кругах считали “одним из главных виновников падения монархии в России”, приведшей к анархии и последующему захвату власти большевиками.

 

Свою лекция под названием “Америка и восстановление России” Милюков читал в полном зале. После её окончания террорист-монархист Шабельский-Борк, сидевший в третьем ряду, встал и с криком “Я мщу за царскую семью! ”, начал стрелять в Милюкова. На защиту соратника бросился оказавшийся рядом отец Владимира Набокова. Ему удалось выбить из руки террориста револьвер и спасти Милюкова от смерти, но в тот момент, находившийся в зале сообщник монархиста трижды выстрелил в спину отцу Набокова. Он погиб мгновенно от пули попавшей в сердце.

 

Следующие несколько лет Набоков бедствовал, зарабатывая на жизнь тем, что составлял для газет шахматные композиции и давал уроки тенниса, бокса, плавания, английского и немецкого языка, изредка снимался статистом в кино.

 

Таинственная девушка в маске

 

«Я встретил мою жену Веру Слоним на одном из благотворительных эмигрантских балов в Берлине, на которых у русских барышень считалось модным продать пунш, книги, цветы, игрушки».

 

Подобные балы часто устраивались в «эмигрантском» Берлине, и Вера явилась на бал 9 мая 1923 года в чёрной маске. Девушка в маске не сняла её в тот вечер, однако поразила Набокова тем, что наизусть стала читать поэту его же стихи.

 

Впоследствии о Владимире Набокове и его жене говорили, что они были неразлучны, как сиамские близнецы, утверждали даже, что Вера была лучшей из писательских жён. Говорили, что без неё Набоков не написал бы своих романов.

 

Когда Набоков съехал с очередной квартиры, чтобы поселиться уже вместе с женой в новой, от него потребовали оставить залог. Ничего ценного у Набокова не оказалось. Выручила Вера: она оставила в залог своё пальто.

 

Теперь утро Набокова в Берлине начиналось с фирменного коктейля жены: яйцо, какао, апельсиновый сок, красное вино. Он сидел дома и творил: в часы вдохновения – по 15-20 страниц в день, в иные - вымучивал тринадцать строчек за 17 часов. Ни слова упрека – гений вне критики (в гениальности мужа Вера не сомневалась никогда). Более того, позже она будет отрицать, что долгие годы содержала семью, – чтобы не навредить репутации Набокова.

 

В Берлине 9 мая 1934 года Вера родила сына Дмитрия. Судя по записям в дневнике, Владимир Набоков “не замечал беременности жены пять месяцев” – он творил!

 

Набоков называл союз с Верой «божественным пасьянсом». Bepa трудилась, обеспечивая Владимиру возможность писать. Не имея образования, но со знанием четырёх языков, она работала секретарём, переводчиком, стенографисткой, а по ночам набирала на машинке рукописные тексты мужа.

 

Вера Слоним старалась не разлучаться с мужем ни на минуту. Позже, уже в США, была его ассистентом в университете, когда Володя болел – заменяла его, читая студентам лекции, которые должен был читать Набоков. Друзья их семьи видели, что при любых встречах на переговорах с кем-либо, супругам достаточно было взглянуть друг на друга, чтоб решиться на необходимый ответ.

 

Известно, что Вера была также и водителем мужа, она могла заменить колесо при необходимости, а чтобы защитить супруга, у неё в сумочке был револьвер.

 

В Германии благодаря помощи и поддержке жены, Набоков пишет восемь романов на русском языке, непрерывно усложняя свой авторский стиль и экспериментируя с формой. Романы Набокова, не печатавшиеся в Советской России, имели успех у западной эмиграции и считались шедеврами русской литературы: «Защита Лужина», «Дар», «Приглашение на казнь».

 

После выхода и успеха «Защиты Лужина» писатели-эмигранты увидели в авторе учителя жизни в литературе, изображавшую беспощадно эту призрачную жизнь.

 

“Привет” из России

 

В Берлине Набокова пытаются склонить к возвращению на родину. К нему подсылают писателя из Москвы по фамилии Тарасов-Родионов. Этот писатель уговорил Набокова встретиться. Встреча проходила в кафе, где гость из России всячески расписывал Владимиру новую советскую жизнь: промышленность, колхозы, образование, массовые спортивные мероприятия, “даже церкви оставили, правда, не все”. Но, услышав русскую речь за соседним столиком, посыльный случайно себя разоблачает и в растерянности покидает кафе.

 

В нищете и порознь от немцев

 

«Оглядываясь на эти годы вольного зарубежья, я вижу себя и тысячи других русских людей ведущими несколько странную, но не лишенную приятности жизнь в вещественной нищете и духовной неге, среди не играющих ровно никакой роли призрачных иностранцев, в чьих городах нам, изгнанникам, доводилось физически существовать.

 

Туземцы эти были как прозрачные, плоские фигуры из целлофана, и хотя мы пользовались их постройками, изобретениями, огородами, виноградниками, местами увеселения и т.д., между ними и нами не было и подобия тех человеческих отношений, которые у большинства эмигрантов были между собой».

 

Нацисты увольняют Веру

 

К власти в Германии приходят национал–социалисты. Русских эмигрантов – аристократов нацисты не трогали, но жена у Набокова из еврейско-русской семьи. На дверях офисов уже появляются таблички «Евреям вход запрещён». В 1936 году её увольняют с работы в результате “усиления антисемитской кампании в стране”. Вера уже не могла прокормить семью из трёх человек. Набоков ищет возможности уехать из Германии. Его друзья организовывают для него литературный тур по европейским странам, чтобы Набоков мог хоть что-то заработать и вывезти семью. Центр русской эмиграции перемещается из Берлина в Париж.

 

Спасение во Франции

 

В январе 1937 года Вера проводила Владимира на поезд. Набоков отправился из Берлина в Брюссель и Париж, чтобы там представлять свои книги, вышедшие в переводах на французский язык. В мае к нему присоединяются жена с сыном. Никогда больше Владимир Набоков в Берлин не возвращался.

 

«Все эти годы глупейшей заботой моей была житейская борьба с нищетой — а так жизнь шла счастливо. Я женат, у меня сын прелестный, более чем упоительный. Что дальше будет, совершенно не знаем, во всяком случае никогда не вернусь в Германию».

 

В Париже Набоков заканчивает свой первый роман, написанный на английском языке “Подлинная жизнь Себастьяна Найта” и начинает уже писать по-французски (рассказ “Мадемуазель О”). Если бы не предстоящая война, Набоков мог стать французским писателем. Но о войне твердят уже все; кроме того, Набоков испытывает серьёзные финансовые затруднения, жить попросту не на что. Немецкая оккупация вынуждает Набокова покинуть и Париж.

 

С большим трудом при помощи друзей выхлопотав французскую выездную и американскую въездную визы, в мае 1940 года на отплывавшем из Сен-Назера пароходе «Шамплен» (в следующем рейсе потопленном немецкой подлодкой) Набоков с женой и маленьким сыном отправляется в США навстречу неизвестности.

 

«Ехали мы без приключений, не считая небольшой паники, поднявшейся на "Шамплейне" при виде над поверхностью океана какой-то странной струи пара».

 

Французские друзья потом ему пришлют весточку в Америку: «В тот дом, где я жил с женой и сыном перед отъездом, попала бомба с немецкого аэроплана и совершенно разрушила его».

 

Побег в США

 

В Нью-Йорке Владимир Набокову пришлось всё начинать с нуля. Первой постоянной работой «по специальности», которую он смог получить в Америке, была должность куратора отдела чешуекрылых в Музее сравнительной зоологии Гарвардского университета.

 

Как писатель Набоков в США был никому не известен, рассчитывать на литературную и даже на постоянную преподавательскую работу поначалу было трудно – и в течение семи лет, с 1941 по 1948 год, Набоков каждый день садился за свой рабочий стол в музее, разбирая коллекцию, препарируя бабочек, проводя в музее иногда по четырнадцать часов в день.

 

«Четыре дня в неделю провожу за микроскопом в моей изумительной энтомологической лаборатории, исследуя трогательнейшие органы. Я описал несколько видов бабочек, один из которых поймал сам, в совершенно баснословном ущелье, в горах Аризоны. Семейная жизнь моя совершенно безоблачна... Работа моя упоительная... Погружаться в дивный хрустальный мир микроскопа, где царствует тишина, ограниченная собственным горизонтом, ослепительно белая арена - все это так завлекательно, что и сказать не могу».

 

В 1945 году Владимир Набоков стал гражданином США.

 

«Теперь Америка мой дом. Это моя страна. Её интеллектуальная жизнь подходит мне гораздо больше, чем в других странах. Здесь у меня больше друзей и родственных душ, чем где бы то ни было. Заметьте, я вовсе не в восторге от американской кухни. Мороженое и молоко хороши в меру. А американский бифштекс – это какое-то недоразумение. Но всё это из области материального, и по большому счёту не важно. Нет, есть ещё что-то в американской жизни и в американцах, что делает меня по-настоящему абсолютно счастливым».

 

Преподаватель в Уэллсли

 

Американские студенты колледжа Уэллсли (Wellesley College) были влюблены в «мистера Набокова» и с увлечением слушали его лекции. Он, по воспоминаниям одной из его студенток: «производил впечатление спокойного уверенного в себе, мужественного человека. От него приятно пахло табаком, в нём ощущалась врожденная деликатность и естественное аристократическое достоинство: и, как я понимаю, он был первым в моей жизни преподавателем, который чувствовал себя в литературе как дома, потому что сам был её творцом».

 

Один из его бывших студентов вспоминал: «Внезапно Набоков прервал лекцию, прошёл, не говоря ни слова, по эстраде и выключил три лампы под потолком. Затем он спустился по ступенькам - их было пять или шесть - в зал, тяжело прошествовал по всему проходу между рядами, провожаемый изумленным поворотом двух сотен голов, и молча опустил шторы на трех или четырех больших окнах… Зал погрузился во тьму… Набоков возвратился к эстраде, поднялся по ступенькам и подошел к выключателям. «На небосводе русской литературы, - объявил он, - это Пушкин». Вспыхнула лампа в дальнем левом углу нашего планетария. «Это Гоголь!» Вспыхнула лампа посередине зала. «Это Чехов! » Вспыхнула лампа справа.

 

Тогда Набоков снова спустился с эстрады, направился к центральному окну и отцепил штору, которая с громким стуком взлетела вверх: «Бам!» Как по волшебству в аудиторию ворвался широкий плотный луч солнечного света. «А это Толстой!», - прогремел Набоков».

 

Неуклонность литературных воззрений и строгость критериев Набокова приводила его порой к эксцентричным выводам: «Оставив в стороне… Пушкина и Лермонтова, мы могли бы перечислить величайших художников русской прозы в таком порядке: первый - Толстой, второй - Гоголь, третий Чехов, четвертый - Тургенев. Это чуть-чуть похоже на объявление результатов конкурса студенческих работ, и нет сомнения, что Достоевский и Салтыков-Щедрин уже ждут за дверьми моего кабинета, чтобы пожаловаться на низкие оценки».

 

Ханна Грин, слушавшая лекции Набокова: «Он ослеплял нас и внушал нам чувство какой-то экзальтированной страсти – не к нему, а к русской литературе, истории и самой стране, с которыми, как он доказал нам, русская литература неразрывно связана. Он не говорил о конфликтах, или о символах, или о развитии образов. Он вообще не говорил о вещах, о которых обычно рассказывают на лекциях по литературе. Он не пытался заставить нас формулировать основные идеи произведений и тому подобное. Он не заставлял нас рассуждать о темах. Он никогда не превращал чтение в тоскливую обязанность. Он вернул мне страсть к чтению. Когда я закончила читать «Войну и мир», то бросила книгу на пол, а сама упала на неё и плакала, прижавшись к ней лицом. Я плакала от самой книги и оттого, что она уже дочитана и мне придётся возвращаться в реальную жизнь».

 

Думать и писать на английском

 

«В Америке, я полностью перестал писать на своём родном языке, за исключением немногих стихотворений, что, кстати, странным образом усилило настойчивость и сосредоточенность моей русской музы».

 

Переход Набокова на написание своих произведений на английском языке, как считают исследователи его творчества, не имеет простых объяснений. Конечно, языковые возможности позволили ему “достучаться” до всемирной англоязычной аудитории, но если бы только это было причиной превращения Набокова в англоязычного писателя.

 

К 1940 году, спустя 20 лет после своего вынужденного отъезда, Набоков окончательно понял, что та Россия, которую он знал и помнил – безвозвратно исчезла. Принимать новую – большевистскую, советскую – с репрессиями, расстрелами и лагерями ГУЛАГа для него было неприемлемо. Продолжать писать на русском языке – для него означало поддерживать культурологическую связь с теми, кто в 1917 году по-варварски обошёлся с его родиной.

 

«Мой полный переход от русской прозы к английской был чудовищно болезненным – подобно обучению простейшим приёмам обращения с предметами после потери семи или восьми пальцев во время взрыва».

 

Профессор Корнеллского университета

 

Молва об успешном внештатном преподавателе славистики и его успехе среди студентов колледжа в Уэллсли добирается и до руководства Корнеллского университета (Cornell University) — одного из крупнейших и известнейших университетов США, входящих в элитную Лигу плюща.

 

В 1947 году профессор Моррис Бишоп возглавлял университетскую комиссию по найму пpофессоpа pусской литеpатуpы. Его усилиями университет предоставил вакансию Набокову: «Одним из кандидатов был Набоков – беллетрист, хранитель бабочек при Гарвардском университете и внештатный преподаватель художественного сочинения в Уэллсли. Его единственным литературоведческим трудом была монография о Гоголе, которая считалась одновременно гениальной и эксцентричной. Ситуация была из ряда вон выходящая. Ни аспирантура, ни высокие учёные степени за ним не числились. Тем не менее комиссия пригласила Набокова в Итаку и была очарована его индивидуальностью, поражена обширностью его познаний и изощренностью суждений. Несмотря на то, что высказывались отдельные опасения, комиссия предложила ему место адъюнкт-профессора славянской литературы.

 

Он начал работать в Корнеле в 1948 году и оставался профессором этого университета до 1959 года. Набоков читал курс средней сложности по русской литературе и специальный углубленный курс по его собственному выбору - или «Творчество Пушкина», или «Модернизм в русской литературе». Так как число студентов на русских курсах было неизбежно мало, Набокову поручили читать курс «Мастера европейской прозы» на английском языке. Программу лекций он составил из своих любимцев - Диккенса, Флобера, Толстого, Джойса - и интерпретировал их творчество с проницательностью филолога и осведомленностью творца - соучастника творения. Лекции сразу же прославились. Добросовестные студенты были очарованы; они получили возможность приобщиться к личности писателя, привилегию наблюдать его за работой. Кое-кто был, конечно, сбит с толку постоянно изменяющимся темпом лекций, набоковскими эпиграммами и шуточными интерлюдиями. Некоторые студенты не понимали его высказываний и были порой смущены ими. Он шокировал студентов, поклонявшихся перед именем Фрейда, назвав его "венским шарлатаном".

 

На протяжении всех лет, проведенных в Корнельском университете, Владимиру доблестно помогала его жена, высокая, царственная, уже поседевшая Вера. Она провожала его на лекции, проверяла экзаменационные и курсовые работы, отпечатывала на машинке его рукописи и письма, вела хозяйство, несла тяготы обыденной жизни при скромном бюджете в провинциальном городке. Она прилагала все усилия, чтобы выкроить ему время для творчества. Однако Вера была не только секретарем-домохозяйкой. Вера была его главным литературным консультантом, чуть ли ни единственным советником, с мнением которого он считался.

 

В США материальные условия жизни Набоковых были едва сносны. Набоковы, оказавшись в изгнании, имуществом не обросли. Они были вынуждены селиться в домах профессоров, уехавших в академический отпуск либо ставших стипендиатами. Поэтому каждый год, а иногда каждый семестр, Набоковы переезжали. Но никогда при этом не жаловались; наоборот, им нравилась частая смена обстановки. Им доставляло удовольствие воссоздавать характер отсутствующего хозяина дома - по предметам искусства, книгам, технике, сочетаниям претенциозности и изменчивости».

 

«Лолита»

 

Именно в США в декабре 1953 года Владимиром Набоковым был написан на английском языке самый известный его роман и изданный в 56 лет, через 16 лет после переезда в США.

 

«Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по небу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та. Она была Ло, просто Ло, по утрам, ростом в пять футов (без двух вершков и в одном носке). Она была Лола в длинных штанах. Она была Долли в школе. Она была Долорес на пунктире бланков. Но в моих объятьях она была всегда: Лолита».

 

Набоков признавался, что работа шла неровно и мучительно, а однажды чуть не сжёг неоконченную рукопись. Рукопись спасла жена. Книгу запрещали, тиражи сжигали, сам Набоков до последнего сомневался в публикации произведения, но всё же книга вышла в мир.

 

Это был его эксперимент-провокация по исследованию психологии человека, одержимого манией. И его концептуальное высказывание о силе искусства. Виртуозным и изысканным слогом он от страницы к странице от имени вымышленного героя рассказывал о “бесплодных попытках удержать ускользающую красоту, о превращении физического влечения в любовь, об эгоизме, разрушающем любовь и о конфликте искусства с пошлостью”.

 

«Лолита» принесла Набокову мировую известность. По раскупаемости книга побила рекорд «Унесенных ветром». Только права на экранизацию были оценены в 150 000 долларов. Кинопремьера «Лолиты» состоялась в 1962 году, режиссером был Стэнли Кубрик, а сценаристом сам Набоков.

 

«В 1959 году Харрис и Кубрик пригласили меня в Голливуд, но после нескольких консультаций с ними я решил, что не хочу этим заниматься. Годом позже, в Лугано, я получил от них телеграмму с просьбой пересмотреть своё решение. В то же время в моем воображении уже сформировалось некое подобие сценария, так что я был даже рад, что они повторили своё предложение. Я вновь съездил в Голливуд и там, под сенью Жакаранды, проработал над этой вещью шесть месяцев.

 

Превращение собственного романа в киносценарий подобно созданию серии эскизов к картине, которая давно закончена и одета в раму. В попытке обеспечить приемлемую для себя «Лолиту» я сочинил несколько новых эпизодов и диалогов. Я знал, что если не напишу сценарий сам, это сделает кто-нибудь другой, и мне известно, что лучшее, чего можно ожидать в подобных случаях от конечного продукта — это скорее столкновение, чем сочетание трактовок».

 

Впоследствии «Лолиту» он стал считать лучшим своим произведением: «Самая чистая, самая абстрактная и тщательно выстроенная моя книга».

Наконец-то достаток

 

С написание «Лолиты» все материальные проблемы Набокова, которые сопровождали его всю жизнь были решены. Получив от издательств и от Голливуда гонорары, он отказался от интересной, но физически утомительной преподавательской работы.

 

19 января 1959 года Набоков прочитал свою последнюю лекцию в Корнельском университете, после окончания которой, требуя автографов, его обступила толпа студенток с книжками «Лолиты».

 

Он возвращается в Европу.

​В 1963,  1964,  1965 и 1966 годах Владимира Набокова номинируют на Нобелевскую премию по литературе.  Среди тех, кто выдвигал писателя был в том числе и Александр Солженицын. Премию писатель не получил. Постоянный член академии шведский поэт Андерс Эстерлинг из-за «Лолиты» всегда голосовал "против".

 

Бабочки в Швейцарии

 

Швейцария для Владимира Набокова стала финальным эмигрантским домом. Писатель продолжил изучение бабочек, сочинять прозу и заниматься переводами.

 

В городе Монтрё Набоков написал «Бледный огонь», «Ада» и перевёл с русского на английский роман Александра Пушкина «Евгений Онегин».

 

«Это самая приятная, очаровательная, чрезвычайно уютная и поэтичная страна Европы. Здесь в горах восхитительные бабочки. Ловить бабочек возле Симплона или Гризона – восхитительное наслаждение, и некоторые из знаменитых районов – Понтрезино, Цермат, Лакинталь, долина Роны, – классические места охоты, всё ещё чреватые неожиданными находками, несмотря на поколения английских и немецких собирателей, бродивших здесь прежде».

 

Наконец-то у Владимира и Веры Набоковых появилась возможность чаще видеть своего единственного сына Дмитрия. К родителям он приезжает из находящейся рядом Италии, где после окончания консерватории по классу оперное пение вместе с Лучано Паваротти в 1961 году дебютировал в опере Пуччини «Богема».

«Чем старше я становлюсь, тем сложнее мне становится вылезать из того или иного уютного шезлонга или кресла, в которое я погрузился со вздохом удовлетворения. В то же время я готов прошагать 10 или 15 миль в день, вверх и вниз по горным тропам, в поисках бабочек, что я и делаю».

 

«Русскому писателю такое место подходит: Толстой приезжал сюда в молодости, были Достоевский и Чехов, а Гоголь неподалёку начал “Мертвые души”».

 

«Одна из причин, почему я живу в Монтрё, заключается в том, что я нахожу вид из своего мягкого кресла волшебно умиротворяющим или, наоборот, волнительным, в зависимости от моего настроения или настроения озера».